Call of Zion

Я, Аршанская (Каструба) Раиса Владимировна, родилась 2 февраля 1933 году в г. Стародуб, Брянской обл., с 1935 года с семьей жили в г. Клинцы.

Мама – Каструба (Каплан) Соня Борисовна, еврейка, папа – Каструба Владимир Ерофеевич, русский. Отец ушел на фронт на второй день войны. Уходя, сказал: «Не бойтесь, сюда немец не дойдет». Но мы оказались в оккупации и из-за болезни мамы – ноги были загипсованы, она не могла ходить не смогли эвакуироваться.

Жили на частной квартире по ул. Орджоникидзе. Когда в город вошли немцы, они приказали всем евреям нашить желтые круги на одежду. Соседи нас не выдавали, помогали, чем могли, сестра нашей хозяйки всегда рассказывала последние новости. Нашивать знаки мы не стали, соседи сказали, что я внешне не отличаюсь от остальных детей, а мама по причине болезни ходить не может, а как там дальше – будет видно...

Соседка работала у немцев прачкой и приносила домой стирать подворотнички и манжеты. Моя мама стирала сидя, и за это нам что-то давали. Помню, как я ходила в магазин, он был на бугре, через 5-6 домов, его называли «лавка на дому».

В конце ноября стояли страшные морозы, к этому времени мама сняла гипс, и кое-как стала ходить. Я заболела, и мама решилась пойти в магазин сама, оттуда она вернулась с полицейским, собрала меня, взяла какие-то бумаги, и он повел нас в полицию.

Нас направили в камеру. Я помню, как дрогнула мамина рука (она держала меня за руку - я была очень маленькая ростом и худенькая) - я не понимала, что происходит. Мы спускались по ступеням и видели, как в круглое окошечко напротив двери заключенные мужчины кричали: «Скажите фамилию!» А слева в такое же окошечко кричали женщины: «Сюда, сюда!»

В узкой длинной камере было несколько женщин и двое детей: грудной ребенок и мальчик лет пяти. Все бегали и кричали, сесть было некуда – стояла одна металлическая кровать без досок и стул без одной ножки, было очень страшно и холодно. Нас с мальчиком заставляли бегать и прыгать, чтобы согреться, и когда мы уже не могли, нас сажали на пол в середину и грели, обнимая.

Когда нас с мальчиком по очереди выпускали из камеры с кем-то из женщин в туалет, то мужчины в соседней камере подзывали нас, просили впустить к ним и подкармливали, чем могли. Мне запомнилось «мороженое» - это было мерзлое молоко, такой там был холод. В этой камере сидел мужчина с «косолапыми» ступнями, он тоже был сапожником и знал нас.

Я его встретила уже где-то в 1969-71 году, он работал в ведомственной охране на Клинцовской межрайбазе, он спросил, помню ли я его (встал с табуретки, чтобы я увидала его ноги), помню ли я про «мороженое», рассказал, как все было в ту ночь, когда меня вывел Сергей Горбунов. Я не знаю, где жил этот мужчина – было время, когда все произошедшее хотелось забыть.

Сколько прошло дней в той камере, я не знаю, но как-то при вечерней сдаче смены мама подвела меня к двери и сказала, что придет дядя и я должна пойти с ним. Дверь открылась, меня забрал полицейский (его звали Сергей Горбунов, прозвище Цыган) и больше маму я не видела.

У него я жила 2-3 месяца… Когда полицейский привел меня к себе домой, все уже спали, меня положили на сундук, сколько я спала – не знаю, когда разбудили – было очень светло, и полицейский сказал, что мамы у меня больше нет, запомни день 5 декабря 1941 год. Это он рассказал и моему отцу, когда тот пришел с фронта, что ночью расстреляли всех.

У Сергея Горбунова было трое детей: дочь лет двадцати, сын лет семнадцати и недоразвитая дочь около 13 лет. Сына и дочь он отправил в Германию. Дочь ехала с радостью и вернулась, а сын плакал и просил его не отправлять… Он не вернулся… По крайней мере, его никто больше не видел.

Младшая дочь издевалась надо мной, отнимала еду, всюду таскала за собой… Однажды она привела меня в школу для слабоумных в 1 класс. Учительница была очень хорошая, все у меня расспросила, я стала учиться. Через несколько дней, отправляя домой, перевязала мне платком щеку, сказала, что если кто спросит: «Куда идешь?», скажешь: «Болят зубы»… - так закончилась моя учеба в 1 классе…

В семье полицая жить было тоже небезопасно. Когда Горбунов ругался на дочь, чтобы она не трогала меня, она кричала, что пойдет и заявит на него, кого он держит дома… Это было причиной, почему он отвел меня в семью Поповой (Кандакова, или как?) Татьяны Васильевны – это были его соседи. У Поповой было четверо своих детей. Дочь Сергея достала меня и там, и он помог нам перейти жить на улицу Красную (Гагарина) в еврейский дом.

Город у нас маленький и все знали полицая Горбунова и соседи по обе стороны от нас знали, кто я и откуда… Но все помогали теперь уже моей новой матери-мачехе, особенно при вечерних проверках, ведь у меня не было никаких документов. Когда шли с проверкой с одной стороны, то через дыру в заборе соседский паренек уводил меня в свой дом. Было трудно, но как-то успевали меня прятать. Его звали Роберт Шпаков. Если шли с другой стороны, то меня забирали в дом Рыловых, дети которых были старше меня – они живы еще и сейчас.

Проверки были частыми, т.к. метров через 300 от нас располагался госпиталь для офицеров в здании роддома, а неподалеку в текстильном техникуме была жандармерия. Вот так меня оберегали от проверок.

Осенью 1942 года вместе с детьми Поповой я пошла во второй класс, учиться было трудно, т.к. почти не училась в первом – я почти ничего не понимала, особенно арифметику… Один мальчик меня обзывал и на этом моя учеба закончилась и во втором классе...
Свое время я проводила во дворе Рыловых с их детьми.

Вот обстоятельства, которые спасли мне жизнь: наши дома находились по периметру огородов, которые сходились, мы все друг друга знали еще до войны – мой отец, Горбунов (умер в 1946-47 г.), Капраловы, - все мужчины были сапожниками.
Написать можно очень многое, но не выдерживают нервы.

Когда моей дочери было 18 лет, я пошла в школу заниматься с учителями и сдавала экзамены за 7-10 класс, затем поступила в кооперативный техникум и закончила его в 45 лет, - вот, что было отнято у меня войной.