Call of Zion

2 апреля 1996 года в Руднянском музее я встретился с Женчевской Валентиной Николаевной (по мужу Толкачевой). Вот что она рассказала:

“Родилась я в Рудне в 1926 году. В 1941 году мне было 15 лет. До войны в Рудне жило очень много евреев. Считаю, что они составляли до 80 процентов населения.
Особенно много евреев жило на Пролетарской, Красноармейской, Микулинской, Вокзальной, Революционной и других улицах. Самая большая синагога была на Любавичской улице, где сейчас ресторан, другую синагогу помню на Революционной улице. Евреи занимались торговлей, были среди них сапожники, портные. Работали на кожевенном и крахмалопаточном заводах, заготавливали различное сырье. Конторой и складом Заготживсырье ведал Финкельштейн Исаак Львович.

В Рудне было три школы: русская, белорусская и еврейская. Евреев заставляли учиться в еврейских школах, но еврейские дети старались попадать в русскую школу. В 1937 году все школы стали русскими.

Первая бомба упала на дом Черномордика в центре Рудни. Погибла вся его многодетная семья. Потом на железнодорожных путях у молочного комбината разбили эшелоны беженцев из Прибалтики и Белоруссии. На русском кладбище в Рудне им поставлен памятник.

Немцы вошли в Рудню в начале июля 1941 года. В первые же дни немцы организовали полицию и начались повальные обыски с изъятием. Первый расстрел был на Краснодворском кладбище. Там расстреляли мужа (Шурупич) партизанки Гусевой. Он был директором руднянского педучилища.
21 октября 1941 года мы, молодежь, ремонтировали дорогу. Нас не охраняли. С 12 до 14 часов у нас был обед. Когда мы шли обедать, нас обогнали эсэсовцы. Они спросили нас, где здесь лагерь жидов. Мы показали. Наш дом попал в гетто, а нас выселили в дом евреев Шевелевых. Когда я пришла обедать, застала у нас дома еврейку, одноногую Соню Драбкину. Она работала в РАЙЗО. Мы покормили ее. Увидев эсэсовцев, мы поняли, что они будут расстреливать евреев и спрятали Драбкину в сарае, забросав ее сеном. В это время мимо нашего дома уже гнали первые колонны евреев. Их было 1017 человек. И до этого дня под разными предлогами расстреливали по 20 — 40 человек. По поручению немцев это делали полицаи.

В тот день часть молодежи ушла из гетто работать на нефтебазу. Они не попали под этот расстрел, но погибли позже.
Евреям гетто сказали, что их перегоняют на другое место, и они брали с собой узлы, подушки. Еще надеялись выжить. Когда их повернули в сторону деревни Капустино, евреи начали бросать вещи, узлы. Немцы и полицаи их за это били. Потом всех евреев разбили на мелкие группы. У Капустино был тупик — противотанковый ров с водой. Евреи поняли, что там их расстреляют. Мы, ребята, нам никто не мешал, все видели.
Тех, у кого была хорошая одежда, заставили раздеться до нижнего белья. Эсэсовцы подводили по три-пять человек ко рву и расстреливали их. Трупы кидали в воду...

Расстреливали долго, никого не пощадили. После расстрела винтовки поставили в стойки, а полицаев, человек 10-11 построили в шеренгу. Главный немец, эсэсовец, вызвал из строя начальника полиции Коротченкова, ударил его в лицо и застрелил в упор из пистолета. Полицаев заставили распластать его труп на телах расстрелянных евреев. Полицаи побелели от испуга, думая, что и их сейчас расстреляют. Но их просто заставили присыпать ров. Как оказалось, Коротченкова пристрелили за то, что он скрыл ценности, награбленные у евреев, и кто-то из полицаев выдал его. После обыска у Коротченкова все награбленное немцы отобрали, а семья Коротченкова исчезла.
Заместитель Коротченкова, Никонов Тит, присутствовавший при расстреле, после освобождения Рудни был расстрелян в Смоленске.

Вечером в гетто вернулась молодежь с нефтебазы. Соня Драбкина пошла к ним. Не помню, когда расстреляли всех остальных евреев.
Помню, в колонне шла и моя учительница по географии, Сима Соломоновна Черняк. Она несла на руках грудного ребенка, а ее дети 10 и 12 лет шли рядом.
Расстрелов было много, и мы к ним привыкли. На следующий день русских, в том числе и меня, погнали на место расстрела со своими лопатами, и мы засыпали эти рвы. Многие трупы были еще теплыми, все тряслось. Говорили, что кто-то уцелел и бежал.
Помню, мы работали на дороге, и полицаи с немцами откуда-то пригнали шесть машин с цыганами. Где их взяли, не знаю. В Рудне цыган было мало, и их вроде не трогали, а привезенных расстреляли в противотанковом рву. Кто их закапывал, я не знаю.

Людей расстреливали каждый день. Вместе с евреями убивали партизан, коммунистов, военнопленных, тех, кто не хотел служить в полиции. Расстреливали в разных местах: за молочным комбинатом, у плодопитомника, на Краснодворском кладбище и по всему району. Многие места расстрелов и захоронений безвозвратно утеряны.
Полицаи и немцы заставляли молодежь работать. Пришлось нам строить узкоколейку от Рудни до деревни.

Перед освобождением Рудни собрали со всего района молодежь 1925-26 г. рождения в лагерь на Ленинской улице. Нас охраняли полицаи. Немцев было очень мало, в охране их не было. Отправки молодежи в Германию начались с 19 августа 1943 года, а меня погрузили в товарный вагон 24 августа. Вагон был битком набит, люди по очереди стояли, лежали, лазили в окошко, чтобы посмотреть, где мы едем. Нас не кормили, но у нас были с собой сухари. Иногда на остановках в ведрах приносили воду. В полу вагона была дыра вместо туалета. В вагоне с нами был один немец.

Эшелон с людьми был длинный. В Витебске прицепляли дополнительные вагоны. Привезли нас в город Лида. Там нас погнали в баню, вещи обработали от вшей. Если у кого-то находили вшей, стригли наголо. Потом уже в других вагонах отправили нас в город Фюрстенберг — 20 км от Берлина. Там была биржа труда, где хозяева, как скот, отбирали себе ребят и девочек. Помню, из Рудни нас было четверо: Зина Тимощенкова (сейчас живет в Риге, вышла замуж за латыша), Оля Киселева (по мужу Меньшикова, живет в Минске), Зина Мойсейченкова (говорили, что живет в Сибири) и я.
У хозяина, куда я попала, было более 200 га земли. У него работало 72 человека. Работала я там в поле на сельскохозяйственных работах. Он выращивал брюкву, сахарную свеклу, картошку, лук-порей, кольраби, капусту всех сортов и многое другое. И хотя нас всех сильно мучили, но учили работать. Теперь я все умею. Кормили нас сносно, по воскресеньям был обед получше: давали гороховый суп. Хлеба получали немного, и только черного.
Освободили нас в мае 1945 года. По дороге домой, около Штетина, нас задержала одна воинская часть, и мы, около 100 человек, охраняли на Одере деревянный мост (говорили, что длина его пять километров). Застряли мы там до сентября, потом автомашинами добрались до Гродно. Там посадили нас в поезд.

В Рудне я поступила работать в типографию, где проработала всю жизнь наборщицей. Особо нас не преследовали. С 1993 года я состою в союзе малолетних узников. Сейчас на пенсии”.

Вот что мне рассказала жительница г. Смоленска Юлия Ефимовна Гельфанд:

«Дина Минц до 1941 г. работала и жила с мужем и детьми в Ленинграде. Летом 1941г. она отправила двух своих маленьких детей с няней к своим родителям в Рудню. С приходом фашистов родители не сумели эвакуироваться и остались в оккупации. Когда руднянских евреев выгнали на расстрел, няня взяла детей за руки и пошла вместе с евреями.

Местные русские и идущие с ней рядом евреи пытались отговорить ее: "Ведь ты - русская, зачем идешь на гибель?" Она отвечала: "А что же я скажу потом Дине о детях? Ведь она их мне поручила? Нет, я так не могу. Что с ними будет, то и со мной". Их всех расстреляли, а детей, возможно, живьем бросали в ямы.
В Рудне у памятника Скорбящей Матери, созданном скульптором Л. Кербелем, на надгробных плитах рядом с фамилиями детей написана фамилия их русской няни.

Сама Дина пришла в Рудню сразу после ее освобождения русской армией. Когда вскрыли ров, где находились убитые евреи, она узнала своих детей по обуви. Трупы ее детей прикрывало тело убитой русской няни Фрузы.
Дина - моя хорошая знакомая. Все вышеизложенное я записала с ее слов по памяти. Сейчас Дина Минц живет в Израиле в г. Кирьят-Бялик, у нее есть сын - Семен Левин».

Рассказывает пенсионерка, участница Великой Отечественной войны Лупикова Татьяна Борисовна (девичья фамилия Ромм Бася Борисовна):

«Рудня — моя родина. Родилась я на Пролетарской улице, как раз там, где в начале войны для евреев устроили гетто.
Я помню с детства Рудню еврейским местечком или городом с преобладающим еврейским населением. Евреи с людьми других национальностей жили дружно. Одной жизнью с Рудней жили ближайшие еврейские местечки Любавичи, Микулино. Много евреев жило в близких к Рудне Понизовье, Лиозно, Колышках, на станциях железных дорог. Да и жители еврейского Велижа, Поречья (Демидов) считали Рудню своей железнодорожной станцией. В то время еврейский язык (идиш) был вторым разговорным языком, знало его почти все население района.

Перед войной я училась в Смоленском пединституте. У моих родителей было трое детей. Война застала меня в Смоленске. Мальчишек из института на второй день послали рыть окопы. Нам, девушкам, пришлось в Смоленске сбрасывать с крыш зажигательные бомбы. У многих не было спецодежды, и нас за ней отправили домой.
26 июня я приехала в Рудню. Отца я не застала, его забрали в армию, и он погиб на Курской дуге.

Я попыталась эвакуировать свою семью из Рудни. Мы почти добрались до Смоленска (немцы уже были в Рудне). Прямо нам на головы немцы сбросили десант с танкетками. Парашютисты сразу стали стрелять и кричать: "Цурюк нах Рудня". Тут же появились бывшие кулаки и будущие полицаи. Они стали отбирать лошадей, коров, вещи. Пришлось вернуться. Всех, кто сопротивлялся, расстреливали.
На обратном пути мы застряли в д. Микулино, где немцев еще не было. Нас приютили еврейские семьи Бляхера Шлемы и Одиновой Риски.
Я пыталась уйти в партизаны и нашла их, но они меня не брали, пока не убедились, что я во рву нашла сброшенные с самолета газеты, переписывала нужное и раздавала населению. По почерку сличили мои листовки и приняли меня в отряд. Я получала разведывательные задания, ходила в Рудню, узнавала, кто есть кто, какие в городе стоят немецкие части. В ноябре меня поймал полицай Ходченков и выбил мне два передних зуба. Он знал, что я еврейка, но не знал, что партизанка. Два месяца вместе с руднянской молодежью я работала на ремонте дорог. Нас охраняли полицаи. Зимой, перед Новым годом, мне удалось бежать в деревню Бакшеево (возле Каспли) к партизанам.

23 февраля мне поручили перерезать немецкие линии связи между Рудней и Демидовым. В удобном месте я перерезала провода и хотела повернуться на лыжах, чтобы уйти. Вдруг меня схватил огромный немец. Я вырвалась, но у меня сломалась лыжа. Пришлось уходить на одной. Немец был в лаптях, которые примерзли — это меня и спасло.
Я прибежала в Микулино, к матери. Как раз в это время микулинских и других находившихся там евреев строили, чтобы гнать в Рудню на расстрел. В эту колонну попала и я.
Когда уцелевшие после первого расстрела руднянские евреи увидели нас, то поняли, что скоро будет второй. Многие стали искать в изгородях щели, выскакивать в них. В убегавших стреляли. Человек 20 полицаи расстреляли прямо в гетто. Моим двоюродным братьям — Исааку и Ефиму Ромм, а так же Рубашкину удалось удрать, и они спаслись в партизанском отряде.

Я и две мои микулинские подруги — Паша Одинова и Галя Стерензат, спрятались в подпол. Нам повезло, полицай, искавший спрятавшихся, думая, что мы вылезем сами, открыл половую доску и забыл положить ее на место. Это нас и спасло. Ведь между землей и досками мы могли задохнуться. Одеты мы были легко, а двигаться в нашем убежище было невозможно. Все мы обморозили ноги.

24 февраля был второй массовый расстрел евреев, погибли мои родные. На рассвете 25 февраля мы вышли из подполья. Первой вылезла я. Наметили маршрут, чтобы не встретиться с полицаем, который охранял опустевшее гетто. Нас разделял забор, и я чувствовала запах его курева. Нам удалось уйти от смерти и на этот раз.
Из Рудни мы пошли в деревни Дворище и Жарь, где нас обогрели, подлечили и накормили. Местные жители привели нас в партизанский отряд, в деревню Иньково. В это время малые партизанские отряды начали объединяться с партизанским отрядом Гришина. В отряде мне дали направление в армию — в учебный полк связи, расположенный в Чебоксарах...
Но как туда добраться? Мы, голодные и уставшие, потерявшие счет километрам, были обморожены. Поэтому нам дали возможность отдохнуть в соседней деревне Черняны.
Первой из Чернян ушла Паша Одинова. Она ушла на Понизовье, где вре-менно была советская власть, а оттуда она пошла на Слободу, откуда была дорога в глубокий тыл.
Через несколько дней на Понизовье с Галей пошла и я. В пути мы встрети-лись с Пашей и до Чебоксар были вместе. Меня взяли в армию, а они заболели тифом. Долго я о них ничего не знала.

Я попала в Заполярье на Карельский фронт. Имею боевые награды. Расскажу только один эпизод. Как санитарному инструктору мне удалось вытащить с поля боя раненого и обмороженного полковника. После, недалеко от места, где я подобрала полковника, я увидела раненого немца, военврача. Я вынесла его, оказала первую помощь. После допроса немецкий военврач вылечил раненого полковника».

Таисия Борисовна Лупилова также рассказала о жизни руднянских евреев до расстрелов:

«До оккупации из Рудни эвакуировалось очень мало евреев. Все поезда были военного назначения и попасть в них было почти невозможно. По сути, уцелели лишь те, кого взяли в армию. Руднянские и попавшие сюда из других мест евреи были подавлены такой безысходностью. Немцы сбрасывали листовки с призывом: "Бери хворостину, гони жида в Палестину". Среди местных жителей и военнопленных, желающих взять хворостину, нашлось немало. Это горькая правда тех дней.
Из разбомбленных поездов пешком в Рудню, Микулино, Любавичи сходи-лись евреи из Прибалтики и Белоруссии, которые гибли безвестными вместе с местными евреями. Первое время думали, куда и как бежать, как уехать. Кто-то уезжал на подводах, но большинство возвращалось. Немцы и быстро появившиеся полицаи отбирали повозки, живность, вещи. Тех, кто пытался сопротивляться, убивали.

Первым делом оккупанты создали полицию, начали выдавать аусвайсы — немецкие паспорта. Евреев заставили делать и носить желтые знаки на груди и спине и белую повязку на рукаве. Во всю шла антиеврейская пропаганда. Еврей-ские дома беззастенчиво грабили все, кто хотел.
Студентка Смоленского пединститута Червякова Нина, увидев в шубе еврейку Беляйкину, заявила ей: "Власть переменилась, скидай шубу. Ты носила, теперь я буду носить". Червякова сошлась с бургомистром Рудни латышом Жвирблисом. Она выдавала комсомольцев, евреев, активистов. У своей учительницы, Сориной Милы Моисеевны, Червякова отобрала все платья и вещи. В этом ей помогала ее подруга Писарева Соня. Таких безжалостных, злых девиц в оккупированной Рудне и в районе хватало.

Позднее Червякова поменяла убитого бургомистра на полковника Красной Армии. Ее разоблачили в городе Лида, и она отсидела 10 лет. После отсидки Червякова снова вышла замуж за военного и обосновалась в Клайпеде.

Учитель Виктор Калакин замучил учительницу Цилю Павловскую (девичья фамилия Каган), у которой русский муж воевал на фронте. Отчим ее мужа, Пырь Роман, после Коротченкова был начальником полиции в Рудне. Виктор Калакин отрезал Циле язык, выколол глаза и по частям отрубал ей конечности. Сестру Цили хотел изнасиловать немец. Она сумела убежать, но потом попала в общей массе во второй расстрел, 24 февраля 1942 года.

У Ковальзон Любы 24 февраля начались роды. Ее привезли к месту расстрела, сняли с саней и расстреляли или бросили в снег живой.
Семью Рубинчик из Смоленска расстреляли в тот же день, но их сын, Рубинчик Максим Леонидович, когда убийцы разошлись, сумел вылезти из-под трупов, присыпанного грунта и снега. Его, девятилетнего, приютили руднянские соседи, рисковавшие жизнью. Они его одели, научили, как говорить, что отвечать. Оставаться в Рудне было бессмысленно, и он дошел до Москвы, где его парализовало. В последние годы он лежал парализованным в Киеве.
В первый и во второй расстрел несколько детей вылезли из-под трупов и земли и спаслись. Я помню двух братьев Куниных и двух братьев Злотниковых. Были и другие, но очень мало.

После первого расстрела ушли из Рудни Шуб Раиса Марковна с мужем, Финкельштейн Исааком Львовичем. Еще раньше ушла из Рудни семья Гальфанд Есаула. В пути он, его жена Вера и двое детей попали под бомбежку. Дети потерялись, и только через много лет семье удалось воссоединиться».
Полицаи и немцы, чтобы собрать с евреев больше ценностей, прибегали к вымогательствам. Например, взяли в заложники мороженщика Залмана Шагала или Захара Волова, других бывших зажиточных людей и требовали за них выкуп.

Возле теперешнего руднянского госбанка были установлены пять виселиц, где для запугивания населения всегда висели очередные жертвы. Виселицы не пустовали. Вешали и евреев, и русских. Хуже немцев свирепствовали полицаи. Они выслуживались, как холуи, перед своими хозяевами — будь то немцы или бургомистр.

Отступая, немцы грузили награбленное на автомашины. Полицаи-холуи просили немцев взять их с собой: мол, мы вам служили верой и правдой, не оставляйте нас на съедение большевикам. В ответ немцы открывали по полицаям огонь.
Судьба честных людей на оккупированной территории была безнадежна.

Известно, что в Рудне в первый расстрел погибло 1017 евреев, по другим данным 1 200 человек. Во второй расстрел только из Микулина убили 300 евреев. Тогда же расстреляли уцелевших руднянских евреев и евреев из Смоленска, Любавичей, Колышек, Лиозно, других белорусских мест. Считается, что под второй массовый расстрел попало более 500 евреев. Предположительно в Руднянском районе было истреблено более 3000 евреев.