Call of Zion

Эту историю рассказал один иерусалимский гид (назовем его Хаим) в компании друзей на ежегодной встрече таких же гидов. Произошла она лет двадцать назад. Дали Хаиму от турбюро важного клиента из США, провести приватную экскурсию по иерусалимскому коридору. Гид встретил его в аэропорту, это оказался известный американский бизнесмен Марвин Гольд. Погрузив тяжелые чемоданы в багажник, они тронулись в путь. Клиент развалился на заднем сиденье, вытащил сигару и закурил. Хаим также вытащил сигарету. Американец щелкнул зажигалкой и протянул ему. Хаим взглянул на зажигалку и на руку, ее протягивающую, и увидев номер на руке весь задрожал.

Он остановил машину на обочине и попытался прийти в себя. Американец поинтересовался: «Что случилось, приятель? Ты как будто увидел привидение». Хаим спросил американца про номер. Американец сказал, что не всегда был избалованным американцем в дорогой одежде, с кожаными чемоданами и кубинскими сигарами. Он прибыл в Освенцим с одним маленьким чемоданом, который тут же отобрали, одевался в тряпье, когда оно было.

Хаим спросил: есть ли у него живые родственники. Тот мрачно ответил, что это ему неизвестно. «Мой брат и две мои сестры, родители, тети и дяди, их дети – все были уничтожены». В течение рассказа у американца исчезает акцент южных штатов и появляется говор европейских евреев. После войны он пытался найти родственников, но без толку. Вытирает слезы белоснежным платком и продолжает: «Мой брат Соли стоял передо мной в очереди в газовую камеру, и это был последний раз, когда я его видел. Остальные родственники попали в Бухенвальд и Берген-Бельзен. Никто из них не остался в живых, а я, как видишь, оставил все позади и открыл новый лист». Хаим спросил, не будет ли против клиент, если они отклонятся от маршрута, и получил согласие.

Тут следует сделать отступление, чтобы узнать подробнее прошлое Хаима.

«Друзья, я не всегда был таким, каким вы меня знаете – религиозным евреем тридцати лет, женатым, отцом двоих детей. Когда-то меня звали Чарли, и я приехал, как и многие молодые американские евреи, десять лет назад в Израиль за приключениями. После того, как закончились деньги, я поступил в кибуц, расположенный рядом с озером Кинерет. Этот кибуц основали представители первой алии (1882–1903 годы), он принимал выживших в Катастрофе. Это были замкнутые, пережившие ужасы нацистских пыток, ходячие скелеты, у которых тело, будучи все в шрамах и ожогах, страдало не меньше, чем сломанная и разбитая душа.

Меня назначили работать на фабрике консервированных фруктов. Моя задача была разгружать грузовики и тракторы с прицепами и загружать фрукты в дробилку. Как-то утром, почти не позавтракав в кибуцной столовой, я раньше всех отправился на работу. Поставил трактор рядом с дробилкой и лопатой стал загружать яблоки. То, что случилось дальше, изменило мою жизнь. Подошвы сандалий, мокрые от росы, соскользнули в гору загруженных яблок, и я стал опускаться вниз, к лопастям дробилки. Я кричал до потери голоса, но мотор дробилки заглушал мой крик. Пытался ухватиться за что-нибудь, но не находил за что. Я закричал из последних сил, не столько из-за боли, сколько из-за того, что моя короткая жизнь прервется вот сейчас, сию секунду.

Что-то промелькнуло перед глазами. Я подумал, что ангел смерти пришел взять мою душу, но это оказалась рука моего спасителя. Ухватившись за нее, я перед тем, как потерять сознание, увидел, что это татуированная рука Залмана, одного из принятых в кибуц выживших в Катастрофе. Залман подметал опилки в столярной мастерской кибуца».

Пока вся компания гидов слушала, забыв остывший кофе и пирожные, Хаим продолжал: «Мне отрезали ногу выше колена и подобрали протез. Во время долгого периода реабилитации было достаточно времени подумать о прожитой жизни, о ее смысле и о будущем, данном мне в подарок с небес. Я не вернулся в кибуц, но хотел прояснить для себя вопрос о смысле моего еврейства. Приехав в Иерусалим, учил иудаизм, из Чарли стал Хаимом и решил остаться жить в Израиле. Когда пришло время получать удостоверение личности, меня охватил озноб, когда увидел, что его номер заканчивается теми же четырьмя цифрами, вытатуированными на руке моего спасителя.

А когда пришел домой, меня встретила жена, сообщив, что, наконец, установили телефон, который мы заказали несколько месяцев назад. Его номер начинался теми же 4-мя цифрами. Первое, что я сделал – позвонил в кибуц. Связь была хуже некуда. «Залман, это я, Чарли! – закричал я, – тот парень, которого ты спас из дробилки! Я..я...» Я не знал, что сказать. Что сказать человеку, спасшему тебя от смерти? «Спасибо, спасибо большое, Залман!» – сказал я по-простому.  Он пробурчал что-то неразборчивое и положил трубку.

Прошло много лет, я никогда не забывал Залмана. Как я мог забыть, если его номер я ношу с собой в кармане, и он у меня дома на телефоне, и мой протез постоянно напоминает о нем? Никак я не мог отплатить ему за жизнь, пока не встретил американца».

Хаим продолжил: «Я разворачиваю машину, пытаюсь успокоиться и не отвечаю на вопросы американца. Веду машину два часа без остановки, пока не добираюсь до столярной мастерской кибуца. Выскакиваю из машины, от всей души молясь, чтобы Залман был жив, чтобы он был здесь. Залман был здесь, подметал опилки, как будто время остановилось тогда, когда я оставил кибуц. Залман меряет меня взглядом с ног до головы, кивает мне в знак узнавания, и продолжает мести. Я подскакиваю к машине, вытаскиваю из багажника чемоданы американца и ставлю их на грязную землю перед мастерской. Американец кричит: «Ты что делаешь? С ума сошел?» Я не могу вымолвить ни слова. Открываю дверь и пытаюсь вытащить американца из машины.

На шум приходят жители кибуца, из мастерской выходит Залман, останавливается на пороге и опирается на метлу. Любопытство перебороло гнев американца, он выходит из машины. Я веду его к Залману, протягиваю его руку с золотыми часами к руке Залмана так, чтобы были видны номера: A186041 и A186042. Они долгие мгновения молча стоят: американец Марвин в модной одежде, с золотыми часами и Залман в потрепанной робе, в грязных сандалиях. «Соли? – прошептал Марвин наконец. – Это ты?» Слезы текут по изборожденному морщинами лицу Залмана. «Мендель? – он отвечает треснутым голосом. – Ты остался в живых!» Я их оставляю как есть и еду домой в Иерусалим, смеясь и плача попеременно».

Компания гидов сидела молча, у каждого проступали в глазах слезы. «Ну, Хаим! – сказал один из них, – коль скоро попалась тебе такая жирная рыба, и ты даже ничего с него не взял!» «Неправда твоя, Ариэль! – отвечает Хаим, – Марвин дал мне возможность расплатиться за самый большой долг, который я за собой чувствовал. Никогда не чувствовал себя богаче».